Там, где небо соединяется с землёй
Ой, во поле, да во чистом
Дует ветер веселой,
Дует ветер по пречистой
Руси – матери родной…
В серых сумерках накрапывал мелкий, пакостный дождик. Словно надоедливый гнус, мелкие капли пролезали сквозь одежду, липли к коже. Лапти чавкали в грязной жиже, онучи намокали и распускались. Двое мужчин да мальчик – подросток пробирались сквозь лес, отмахиваясь от комаров, да негромко напевая песню.
И сулите что хотите
Хоть каменьев, хоть златА
Мне родней всего на свете
РОських зЕмель красота…
– А что, Багоня, слыхал я, что есть такие земли, где круглый год лето. Правду люди бают, али как? – спросил мальчишка.
– Тебе б, Глушата, всё только б сказки слушать… Есть такие земли, Персией зовутся. Красоты невиданной. Солнце по небу кругами ходит, не заходя, птицы дивные поют – перья из драгоценных каменьев, а каждое перо – аж с мою руку. А как тамошние бабы пляшут – глаз не оторвать. Видел я рабу – персиянку у княжего двора, уж как плясала, как плясала. И лебедем ходит, и чреслами трясет. Монетками обвешалась – она пляшет, а они звенят как колокольцы на тройке. Только лицо всё время тряпкой чуднОй закрыто, но видно, что сама она вся тёмная, как золой её натерли. Но хороша… – с искренней грустью вздохнул рассказчик, почесав затылок под бесформенной шапкой. – А еще там, говорят, дворцы красоты неписанной, да и богатства у тамошних царей несчетные.
– Расскажи, Багоня, уж коли начал! Не томи!
– А главный город у них – Багдад. Правит там халиф – царь. Во весь город – огромный богатый торг! И чего там только нет, и материя шелковая, и яства, о коих только мечтать можно, и злато, и серебро, и кони быстрые. И звери там диковинные ходют – вельбуд называются. Не пьют, не едят, а сколь на себе поклажи возят – десять коней не подымут! Мужи книжени там науке каждого встречного учат – будь ты хоть княжич, хоть погань. Да что там, Персия – это не наша деревня. Хоть бы глазком на старость лет взглянуть…
– Всё, забалакались, здесь об ночь будем – наконец, подал голос третий их спутник, Колоб, скидывая с плеч суму – вон и вертеп подходящий, хоть от мокроты сокроет.
Пещера была небольшой, тёмной, но сухой. Раскинули у входа костерок, сели ужинать – по паре корок хлеба на брата, вода ключевая, что днем набрали, да по горстке лесных орехов.
Дрова в костерке потрескивали, по стенам бегали мрачные тени.
– Глянь-ко, дядько, никак блазень? – вдруг дрожащим голосом прошептал Глушата.
– Да не, на нас же кресты православные, охорнють! Не явится блазень, испужается! – глуховато прошептал Колоб, но крест под холщовой рубахой нащупал, и крепко зажал в кулаке.
К пещерке приближалась тёмная фигура в длинном одеянии. Из–под капюшона не видно было лица, а длинные полы закрывали ноги, и поэтому казалось, что человек скользит над мокрой от дождя травой, не касаясь её.
– Ты кто? Ворог али друг? – окликнул незваного гостя Глушата.
– Калика я перехожий, Требибором кличут. Ай, поделитесь, люди добрые, ужином, уж три дня росинки маковой во рту не было, – чуть постанывая, нараспев изрек нежданный гость.
– Садись, дедушка, места много – подвигаясь, позвал его самый младший из путников.
– Милости просим – привстал Колоб, и вдруг, неожиданно для себя самого, до земли поклонился пришедшему.
Багоня с Глушатой, обомлев, вытаращили на него глаза, не понимая в чем дело…
Калика оказался маленьким, сухеньким старичком. Лицо, испещренное морщинами, казалось, светилось спокойствием, а в глазах таилась вековая мудрость, будто старик видел всё на свете. Под его взглядом путники невольно поёжились, и каждый подумал, что калика видит его насквозь, читая самые потайные мысли в самых дальних уголках души.
– А, что, дедушка, много ты земель видел? – осторожно спросил Глушата. Он как-то робел перед стариком (чего за собой, отродясь, не замечал), но любопытство всё-таки пересилило.
Старик, с наслаждением посасывая корку хлеба, усмехнулся:
– Много, деточка, много. Столь много, что и не расскажешь обо всех. Вы, я слышал, в Персию идти вздумали? – чуть повернув голову, обратился дед к Колобу, как к старшему.
– Хотим мы в ту страну, что там лежит, где небо с землей соединяется, – удивлённо ответил щербатый путник, – Хоть Персия, хоть Китай. Нету мочи больше в деревне жить. То неурожай, то поборами обдирают в три выи. Да и голод уж из году в год. А в дальних землях, говорят, реки молочные с берегами кисельными, всё, что надобно – бери, сколь унесёшь. Да и красоту заморскую поглядеть охота. А тут что? Сырость да хлябь, ни радости, ни взору услады.
– Бывал я в Персии… Да только небо там выше нашего, – путники, услышав эти слова, заметно погрустнели, – А что красоты тамошние – так какая там услада… Пыль да песок ветром завевает, домы каменные стоят… Девки там почитай и на улице не появляются, все по гаремам сидят, а коли и выходят – так покрывалами черными до пят закрыты. И не заговоришь с такой… Да и пекло там – солнце так греет, что камень плавится, разве ж можно там жить? Ни дождика, ни свежести. Ну а что люди там мудрые есть – и то правда. Дак только у нас на Руси не меньше умных – то. Вот у вас земля не родит, так надобно по – другому за ней ухаживать. Да и то, что водой её заливает – дело поправимое. Тока труда поболе вложить, и такие урожаи будут – что обзавидуешься.
И не было ничего, что давало бы повод усомниться в словах старика. Глушата уже заметно хлюпал носом, готовясь заплакать.
– Да не хнычь – улыбнулся дед. – Как солнце выйдет – покажу вам, где небо с землей встречается.
Глушата украдкой взглянул на старика, и в глазах появились чуть заметные проблески надежды…
– Ведун, научи меня неразумного, как рожь растить? – тихонько, чтоб другие не слышали, попросил Колоб, – да только так, чтоб и самим хватало, и князю в подать, и чтоб на прибыль оставалось? Авось, пригодится…
– Ну, слушай, да запоминай – вдруг улыбнулся Требибор и в глазах его запрыгали радостные искорки.
Проговорили они до первых лучей. Дождевая туча уже давно лениво уползла к востоку, и сквозь листву кое – где пробивались яркие солнечные блики. Шелестел золотом лес, а в воздухе разливалась такая свежесть, что даже мысль о персидской жаре казалась крамольной…
Уже четверо путников друг за другом топали по лесной тропинке, вдыхая полной грудью утренний воздух, размышляя каждый о своем. Сначала шли вдоль оврага, из которого вытекал звонкий ручеек, которой змеился и весело журчал, словно указывая людям путь. Когда солнце уже поднялось над головой, наконец, вышли на лесную опушку – впереди виднелась небольшая деревня, и действительно, небо с землей соединялось именно в ней.
– Так, дед, обожди, это ж наш дом, мы ж оттуда и путь начали! Нет там неба, оно дальше! – изумленно воскликнул Глушата.
– А ты не в даль смотри, а наверх – раздался спокойный голос и путешественники задрали головы – протяни руку, да и прикоснешься к небу – то, и ближе ты его, молодец, нигде на земле не увидишь.
Глушата, смеясь, водил рукой у себя над головой, а ласковое солнце своими лучами нежно гладило его пальцы, будто и впрямь он прикасался к небесам. Спутники его только молча улыбались, глядя на такое веселье.
– Послушай, дед, – оглядываясь, начал было Глушата, но их ночного собеседника рядом уже не было….
Сказ о силе земли русской
Как за морюшком, да за синеньким,
За семью реками да со плёсами,
Край чудной лежит, богатейший край,
Русью – матушкой прозывается.
А в Руси большой, посерёд как раз
Село малое, неприметное,
Там народ живет, изо дня в денёк,
Пашет, сеет, жнет, байки слушает.
То не волчий вой за околицей,
Да не кот орет в марте – месяце,
То с утра вопит во всю мочушку,
Акулина свет Тимофеевна.
– Караул, народ! В селе вороги!
Уж пошто – пошто обокрали мя?
Мужики бегут, кто во что горазд,
Кто топор схватил, кто и грабельки,
И Иван – дурак, непутевый сын,
Он с оглоблею поспешается!
А на площади, на соборной – то
Акулина – свет в луже мается
В луже мается, убивается!
Растрепалась вся, платье порвано,
Нагота торчит во все стороны!
Даже порося, что резвились тут,
От испуга все разбежалися!
– Нету света мне! Мою Марьюшку
Злые вороги скопом скрали враз!
Да и жить теперь пригорюнивши
На всем свете без родной душеньки!
Солнце хмурится, бабы в рёв ревут
Акулинушку уж жалеючи,
А за пашнею от чужих копыт
Пыль дорожная оседается.
Мужики стоят, думу думают
Да как быть теперь в беде – горюшке,
Лишь один Иван – непутевый сын,
Всех зовет сельчан к Илье Муромцу!
– Ай поклонимся Илье – батюшке,
Да к ногам падём всей деревнею,
Может выручит со дружиною,
Да не даст пропасть девке – Марюшке.
Акулинушку с лужи вытащив,
По домам пошли односельники,
В путь дороженьку собиратися.
Как ступила в дом Тимофеевна,
Будто начисто подменилася,
Из-за пазухи злато – серебро
В чашку тайную понасыпала!
И печаль прошла – тоска смертная,
И глаза горят подленьким огнем.
Вот заря землей уж любуется,
Мужики стоят в красной горнице
Бьют челом Илье, бьют да до полу,
– Ты спаси уж нас, Илья – Муромец ,
А и мы в долгу не останемся!
Молча выслушал ходоков Илья,
Мысли мрачные бродят по челу,
Мысли мрачные, непослушные,
– А и что творит гнусный Ворог-хан!
То с купцов берет подать тяжкую,
То порочит честь девок по селам,
А теперь смотри ж, выкрал намертво,
Девку красную, непорочную.
Ну коль на крыльце к нам пришла беда,
Выручать пойдем вашу Марьюшку,
Да не я один со дружиною,
А с собой возьмем мать скорбящую!
Ибо что сильней любви к дочери?
Не родной пускай, а приемной – то?
Только мать одна девку выручит,
А в дороге уж мы поможем ей!
Тимофеевна упиралася со всех сил своих,
Немощь женскую демонстрируя,
Да Илье сказать слово поперек,
Хоть и тужилась, не решилася.
Долго день стоит, долго путь идет,
И дошли они к царству Ворога.
А у хана там не дворец стоит,
Крепость белая, неприступная,
Да и стражи в ней непочатый край,
А вокруг стоит крепостна стена
Высотой своей к небесам ушла,
Плачут в панике слуги ханские
– Нешто сам Илья вдруг дошел до нас?
Нешто сгубит всех, до головушки?
Девки ханские прихорошились,
Ароматные ванны приняли,
У окон застыв, свечки красные
Держат в рученьках белоснежненьких.
Ждут – авось, до них снизойдет Илья,
Аль с дружины кто, пообъемистей…
Тут Илья призвал Тимофеевну:
– Машке бедной ты аки мать была,
На кого ж теперь ей рассчитывать?
Вот иди-ко ты в вражий град за ней,
Окромя тебя идти некому!
А будь с тобой милость божия,
Ты собой крепка, девку выручишь,
Будем ждать тебя мы три ноченьки.
В губы целовал, к граду повернул,
Да поддал ногой ей пониж спины,
Чтоб во град могла без помех влететь,
Поверх стен больших, стражи суетной!
Словно озеро расплескалася
Стража ворожья во все стороны,
Как увидела Тимофеевну
Во красе своей к ним летящую!
Углядел ее грозный Ворог – хан
Страшный Ворог – хан из окон своих
Да и тут с него крыша съехала,
Крыша съехала окончательно.
Глазки закатил, напрочь ослеплен,
Красотой телёс Тимофеевны,
Сердце страстное бьет в седой груди,
Ручки трепетно к бабе тянутся.
– Стража! Эй! Стража! Как вас там!
Вы да под руки ненаглядную,
Лебедь белую предоставьте мне,
Пэри чудную, в райский сад да в мой.
Быть ей первою женой ханскою,
Осторожнее! Остолопов род!
Вы нежней с моей горной ланию!
То не гром гремит над чужой землей,
Да не с гор вода с камнем ломится…
Богатырский храп над долиною,
Эхом вражеским преумноженный.
Да дрожит пускай, гнусный Ворог-хан,
Подлый Ворог – хан в светлой горнице.
А и спят – храпят во чужой земле
Русских жен сыны припеваючи.
Лишь Иван не спит, сторожит дозор
Во сырой ночи, да озяб уж весь.
– Вот как выслужусь пред дружиною
И возьмет меня да Илья к себе
В рать российскую да несметную,
Буду службу несть я на зависть всем!
А и даст Илья добру молодцу
РезвогО коня, да дубинушку,
Да дубинушку, мощну палицу!
Стоп! А как же мне поднимать её?
Коль она в разы тяжелей меня?
Не, сначала мне надо выспаться,
Завтрак поплотней, ужин потеплей!
Там глядишь, и я добрым молодцем
Обращуся сам пУдов в семьдесят!
Акулинушку к хану – Ворогу
Притащили в сад (в дверь ведь не прошла!),
Да и стал тут к ней Ворог свататься!
– Ты звезда моя, свет очей моих!
Станешь первою ханшей названной!
Согласись изволь, стать моей женой,
златом- серебром завалю тебя!
– Жалкий ты стручок! Нешто сватишься?
Да куды-ть тебе, малохольному!
А казна твоя правда велика?
Что с нее тогда мне достанется?
Ободрился хан, распрямился хан,
Гордость царскую демонстрируя:
Быстро все сюда! Сундуки ко мне!
Со каменьями, с самоцветами!
Да и прочими погремульками!
Все раскладывай, пусть звезда моя,
Да на мощь мою полюбуется!
Да от тяжести сундуков его
Слуги ханские надрываются,
Сундуки несут, коим счету нет,
Призадумалась Тимофеевна…
Хан – то чуть живой, еле дышит уж,
И того гляди окочурится.
Ей бы ханшей стать, уж тогда она…
Павой в тронный зал, белой лебедью,
Как войдет она, мужики пред ней,
Как осинов лист в ноги падают .
В ноги падают, руки лобызят,
МилостЕй ее испрошаючи.
И уж вроде бы Тимофеевна
Ханской стать женой согласилася,
да придурок – хан говорить ей стал,
Поперек тех дум речи страстные.
Мол, еще одну я возьму жену,
Девку красную, что в Руси купил,
Да и будет им ханчиков рожать,
Ну а хан с Звездой будут царствовать.
Потемнел тут взор Акулинушкин
– Как, еще жену?! Не бывать тому.
Или девку щас за врата в момент,
Иль одна уйдет Тимофеевна!
Растерялся хан, но влюбленности
силой сломленный, покорился ей.
– Девку выкинуть! Да-да-да! Сейчас!
Я с любимою обручуся враз
Нареку ее Звездой Первою!
Тут не мешкая, слуги ханские,
Марью бедную с града вывели,
В ночь студеную, одинокую.
Плачет Марьюшка, страх глаза застил,
За воротами града ханского.
Вдруг ее Иван – непутевый сын,
От костра свово шустро высмотрел,
А и бросился целовать ее,
Тут проснулася и дружинушка.
Мачеху забыв, скарб свой пособрав,
В путь дороженьку дружно тронулась.
Марью с Ванькою на Руси святой
Обвенчали враз, закатили пир,
Да и стали жить припеваючи.
День за днем идет, не торопится
Еще месяца не прошло с тех пор,
А к Илье на двор уж послы спешат,
Хана – Ворога, да с подарками.
И письмо суют, письмо слёзное –
«Свет – Илья, царь мой, пожалей раба,
Ты избавь меня от напасти сей!
Я нашел жену, Первую звезду,
Что красой своей солнце в стыд вернет!
Но Звезда моя нравом уж крута,
Нету больше уж моей мочушки
А рука ее дюже тяжела,
Каждый день ведь бьёт, да по шеюшке.
Ты возьми себе, свет – Илья, её,
Да пускай тебе будет служницей…
Я и денег дам, чтоб кормить её,
И земель верну, сколько надобно».
Дочитал Илья, загрустил Илья,
повел бровию соболиною.
– Будь по –вашему – так сказал Илья,
Пусть живет у нас баба вздорная.
Да и службу ей дам не легкую,
Пусть хранит она предел той земли,
Что у хана я на откуп возьму.
С Акулиною в пограничниках уж не сунется….
Великий храм
Тяжелый плед ночи упал на изможденные солнцем пески. Поток из тысяч людей бескрайней рекой вливался в храм. Причудливыми завитками клубился дым курильниц, исчезая во тьме под сводами. Монотонным гулом звучали слова великой молитвы. Словно привидения, то тут, то там выплывали из темноты жрецы в белых одеяниях. Храмовый служащий Уаб непрестанно окроплял входящих водой. Капельки в свете редких факелов, на миг вспыхивали миллиардами искр, и опадали на песчаный пол, унося за собой жаркую пыль и наполняя воздух ароматами дорогих пряностей. В этом огромном храме, вытесанном в скале, казалось, даже воздух дрожит в ожидании чуда. Каждый вошедший беспрекословно занимал в анфиладе залов свое место, соответственно статусу и положению. Первый зал был для простолюдинов, второй для знати, третий для жрецов, а в четвертый, Малый зал, вход открыт был лишь для фараона. И никто не роптал, никто не осмеливался оспаривать установленный богами порядок.
«Ра родил Его» – провозгласил Хем-Нетер, и воцарилась тишина. В едином порыве безликая масса коленопреклоненных людей замерла, затаила дыхание. Погасли факелы. Казалось, умолкло даже биение сердец.
Сквозь непроглядную тьму, чуть заметный, дрожащий солнечный лучик устремился от Входного портала к Малому залу. Он становился все ярче, набирал силу. Легко скользнув по статуям Великих Богов, луч вдруг вспыхнул. Из темноты, полностью освещаемая этим лучом, возникла невидимая ранее огромная статуя фараона с горящими рубиновым блеском глазами.
«Ра родил Его» – эхом вторили Верховному жрецу пораженные люди.
На закате, в час Уаа, Рамзес II мог, наконец – то, побыть один. Солнце плавно опускалось за горизонт. И, соперничая в величии с солнцем, позолоченный закатными лучами, храм Абу – Симбел, возвышался из песка. Четыре скульптурных портрета фараона устремляли в бесконечность невидящие взгляды. От монументальности храма захватывало дыхание, невольный трепет пронзал все естество. Никто и никогда больше не создаст ничего подобного. Всю свою жизнь Рамзес II мечтал только об одном – обессмертить себя, свое имя. Ради этой мечты он безжалостно проливал кровь врагов и подданных, разыскивал по всему свету талантливых архитекторов, содержал полчища строителей и рабов из покоренных народов. И вот, казалось бы, он добился своего. Дело всей его жизни было завершено. Тысячи тысяч людей сегодня были околдованы его величием, но величием не человека, а куска обтесанной скалы. Правитель Египта смотрел на Великий храм Абу – Симбел, храм, укравший его мечту.