Кто вы господин-товарищ Кропоткин?
(на основе реальных событий)
Знаете что я не люблю больше всего? Нет, не манную кашу. Её я тоже терпеть не могу с самого раннего детства. Несмотря на то, этой крупы, нужной младому человечеству, я работая мельником, изготовил если уж не с гору Эверест, то уж точно размером с наш Фишт.[1] Не люблю, когда супруга стоит за спиной и смотрит, что и сколько я укладываю в чемодан, время от времени молча протягивая «очень нужную» в поездке «тряпочку».
— Дорогая. Ну, как ты не поймёшь, мы с внуком Тимофеем не на Северный Полюс отправляюсь, а в город Кропоткин, цивилизованный районный центр нашего края.
Жена, вздыхая, уходит, чтобы на кухне пересчитать количество бутербродов, которые её мужчины просто обязаны взять с собой в дорогу.
Но свято место пусто не бывает. Тимоха, встал на цыпочки и шёпотом произнёс:
— В инете нашёл инфу, что город, в который мы едем, назван в честь настоящего князя из старинного рода! И он потомок самого Рюрика. Как же красные, большевики назвали в его честь аж целый город?
Я взглянул на часы. До отправления поезда ещё часок имеется, и к тому же оставлять без ответа вопросы любопытного потомка категорически нельзя. Обидится, надует нижнюю губу и откажется есть пресловутую манную кашу.
Усадил внука рядом с собой на диван и начал рассказ издалека.
— Однажды восьмилетнего мальчика Петю, на костюмированном балу заметил император Николай Первый. Взял его за руку, представил свите со словами: «Вот каких молодцов мне нужно!», и тут же приказал зачислить Кропоткина-младшего в Пажеский корпус, самое привилегированное военно-учебное заведение государства.
— Ого! Вот повезло пацану! — тут же перебил Тимофей, — значит, он вырос, стал генералом, победил всех врагов и в честь его назвали целый город. Справедливо. По-честному.
— Вовсе нет, – возразил я, – он вырос и стал учёным, членом Русского географического общества. Был награждён золотой медалью за исследование Якутии.
— Понятно. Значит, город, в который мы поедем, назван в честь учёного? — внук вздохнул и стал загибать пальцы, — Мичуринск, Ломоносов, Королёв, лучше бы он был полководцем. Город в честь героя-победителя всё же …. Пусть даже и князя. Суворов тоже был князем и Кутузов. А в СССР даже ордена их именами назвали и награждали советских людей.
— Тимофей, тебе всё уже ясно, или я могу продолжить? Тем более что город назван так, дабы увековечить имя известного революционера.
Внук удивлённо посмотрел на меня:
— Он ещё и революционерил?
— Да. Случалось, утром выступал с докладом на заседании географического общества, а потом мчался на окраину города, переодевался в мужицкую одежонку и рассказывал рабочим об Интернационале. За это его арестовали и заключили в Петропавловскую крепость. Правда, оттуда он бежал.
— Из самой крепости? Как граф Монте-Кристо? Вот это да! Расскажи, — внук прижался ко мне и заглянул в глаза.
— Петра Алексеевича предупреждали о грозящей опасности. Предлагали, как можно скорее покинуть Россию дабы избедать ареста. Но он остался. Ради своего доклада о ледниковом периоде в Северной Европе на заседании геологов. Сотрудники охранного отделения задержали революционера на следующий день, по пути на вокзал.
Князь-учёный считался необычным арестантом. Ему, по личному распоряжению императора, единственному из заключённых, доставляли в камеру письменные принадлежности, чтобы Петр Алексеевич мог продолжить работу над монументальным трудом о ледниках.
Прошло два года. Здоровье заключённого резко ухудшилось. И Кропоткин начал готовить побег. Врач, вызванный в камеру, констатировал: — бедняге осталось жить не больше двух недель.
Князя перевели в отделение для заключённых военного госпиталя и разрешили часовые прогулки во дворе, но под надзором. Пётр Алексеевич не раз видел открытые внешние ворота и за ними желанную свободу. На волю переслали записку с детальным планом предстоящей операции.
Главным сигналом к тому, что всё готово должен был стать красный воздушный шар, видимый с любой точки тюремного двора. В операции участвовало двадцать человек. Спешили, так как со дня на день Кропоткина должны были вернуть в казематы крепости.
И вот день Х настал. Узник вертел головой во все стороны, но шара нигде не видел. Время, отведённое для прогулки истекало, нервы князя были на пределе…
— Ух ты! Рисковый дяденька! — ёрзая от нетерпения, выпалил Тимоха, — наверное, шарик ветром унесло в противоположную сторону?
— Позже выяснилось, что дело было в другом. Кропоткин сумел подойти к открытым настежь воротам и прекрасно слышал, как за ними поскрипывают колёса пролётки и даже улавливал слова песни, которую горланил его товарищ, но злополучный шар так и не взмыл в небо! Причиной тому был не ветер. А продавцы шариков. Они каждый день торговали разноцветной детской радостью у центрального магазина, но в тот злополучный день разом устроили себе выходной! Оббегав город, сообщники вернулись ни с чем.
Тимофей насупился и сидел тихо, сопереживая пламенному революционеру. Я погладил его по голове и продолжил рассказ:
— Побег не удался. Но ни друзья Кропоткина, ни он сам и не думали отступать. Учёный предвидел и такую ситуацию. Потому заранее разработал и передал на волю план «Б», согласно которому товарищи сняли бы дачу, располагающуюся рядом с военным госпиталем. У её открытого окна, в назначенный день и час должен стоять музыкант со скрипкой в руках и играть знакомую мелодию, которая и служила сигналом «Всё готово! Улица свободна!»
— И он удрал? — Тимофей радостно вскочил с дивана, — дал дёру!
— Ровно через сутки, — уточнил я, — заслышав весёлую мелодию, учёный заученным движением (не один день тренировался в камере, чтобы мгновенно избавиться от ненавистной одежды) сбросил арестантский халат и, оставшись в брюках и рубашке, что есть силы побежал к открытым воротам.
— Так его же сопровождал надзиратель. Сам же говорил, Кропоткина выпускали на прогулку только под конвоем. Не догнал что ли?
— Жандарм гнался за беглецом, пытался ударить штыком, но не стрелял. Наверное, был уверен, что догонит. Не догнал. Учёный в последний момент успел вскочить в ожидающую его пролётку.
— Мужчины, вы сигналы вообще слышите? — вмешалась в нашу беседу возникшая перед нами бабушка, — уж минут пять под окнами клаксонит.
— Кто? — удивился я.
— Заговорщик? Революционер? — поинтересовался внук.
— Таксист. На вокзал вас повезёт. Совсем заболтались. Поезд ждать таких недотёп, как вы, не будет. Отправится строго по расписанию в этот, как его, в город имени …, — супруга театрально наморщила лоб, давая Тимофею возможность ответить за неё.
— В город в честь удивительного человека! Учёного, революционера и князя одновременно, – внук торопливо надевал на спину рюкзачок, – вот вырасту, стану, как дед, писателем и напишу о нём роман. Толстенный! Аж на целую тысячу страниц!
[1] — горная вершина в западной части Главного Кавказского хребта, высота — 2867,7 метров
„Рабыня“ графа Моркова
От автора
Я закончил рассказ «Загадка мемориальной доски»[1] и извлёк из дальнего ящика порядком запылившуюся папку с пожелтевшими материалами прошлых эпох. Меня заждались герои новых рассказов и повестей — цари и герцоги, шпионы и разведчики прошедших эпох.
Но не тут-то было. Ящик электронной почты, усиленно мигая, сообщал о всё новых и новых поступлениями. От читателей посыпались письма.
«Ты ещё не всё написал о жизни крепостного гения. Кое-какие моменты не освещены в достаточной мере. Значит, садись и пиши продолжение!»
Слово читателя для меня закон. Так появился на свет этот рассказ.
1804 год. Кабинет генерала графа Моркова
— Учился, значит?! Академию посещал! Живописец! Художник! От слова худо! — произнеся это Ираклий Иванович Морков подошёл к крепостному, взял за лацканы поношенного сюртука, притянул к себе и продолжил, — если, мне память не изменяет, ты в столицу был отправлен на кондитера учиться. После чего свои, Богом данные, способности должон кремом на тортах да пирожных рисовать. Гостей кулинарными шедеврами в восторг приводить.
— Барин, но я исполняя заказы на портреты, господ знатных, немалые деньги вашей семье приносить стану. С навыков, в Санкт-Петербурге, мною приобретённых, прибыль великая может образоваться, — робко возразил Василий Тропинин, — опять же, фамилия Моркова, господина моего и повелителя…
— Наказать бы тебя, — бесцеремонно перебил юношу граф, — да уж больно много заступников у моего кулинара-художника сыскалось, и первейший из них мой двоюродный братец, Алексей. А по сему определяю тебя на должность личного кондитера и лакея. Кроме прямых обязанностей, в свободное время будешь копии с картин западноевропейских и русских художников снимать. Усадьба большая, её украшать надобно. Согласись, сие занятие много лучше, чем барщину отрабатывать.
А когда справишься с этим поручением, дам новое. Уверен, придётся оно по душе тебе. И знания, полученные в Академии, в полной мере применить сможешь, — граф подошёл к окну и стал рассматривать простирающиеся до самого горизонта лесные угодья и поля:
— Задумка у меня имеется. В Малороссии, в Подолье владею именьицем, Кукавка. Надобно местную церковь, после пожара, в должный порядок привести. Написать для неё иконы. Ежели осилишь, расстараешься, отблагодарю щедро. Как тебе этакая перспектива?
Поездка в Подольскую губернию
Художник был в пути не одну неделю. Повозка со скромным скарбом тащилась по европейской части России и пересекала Малороссию с севера на юг, ибо имение, принадлежащее графу, находилось аккурат между реками Днестр и Южным Бугом. Много лет назад щедрая императрица Екатерина Вторая пожаловала эти места братьям Морковым, участвующим в подавлении восстания Тадеуша Костюшки.
Весь путь Василий предавался мечтам об Италии. Вот где можно было бы полностью отдаться искусству, воотчую общаться с величайшими художниками Европы. Радовало лишь то, что будучи руководителем работ по восстановлению старой церкви, он имел возможность по собственному усмотрению, без хозяйского пригляда,распоряжаться своим временем, не ожидая барского окрика.
1806. Подолье. Усадьба городского головы Степана Ивановича Митрополова[2]
— Дорогие мои, имею для вас прекрасную новость, — хозяин дома весело взглянул на стоящих возле писменного стола, приёмных детей, иконописца Николая Катина и его сестру Аннушку, — Граф Морков отправляет в наши края художника Тропинина, того самого, с коим ты познавал науку живописания в столичной академии. Отныне будете жить как добрые соседи и друзья. Да и ремеслу великому друг у дружки поучиться дело богоугодное, — произнёс это Степан Иванович заметив, как вспыхнули щёки девушки и заблестели глаза.
— Анна! Даже не думай! Немедля выбрось эту глупость! — в голосе Митрополова появились стальные нотки, — он хоть и человек известный, и многие считают его гением, но всё же крепостной! Ты вольная селянка, ему не ровня.
— Дяденька Степан, дорогой наш. Я благодарна тебе по гроб жизни за то, что приютил нас после смерти маменьки. И братца Коленьку в столицу, на учёбу, за собственный кошт определил. Но с Васенькой я ещё в Петербурге…, словом, почитай помолвлены, почти… — всхлипнула Аннушка.
— Почти не считается. Пред алтарём ведь не стояли? Свидетели помолвки имеются? — Степан Иванович кинул взгляд на Николая в поиске поддержки.
— Только брат, — еле слышно ответила девушка, — он нас и познакомил. А Васе рано или поздно вольную обязательно дадут. Птицы в неволе плохо поют, а художники дурно рисуют.
— То одному Богу ведомо. Я же, по должности своей, хорошо знаком с документом земным! — городской голова подошёл к шкафу и извлёк оттуда толстый фолиант, протянул Анне, — чай грамоте обучена, читай вслух.
— «Брак и семья. Зако-но-датель-ство всеро-ссийс-кое», — по слогам прочитала девушка.
— Пропусти три страницы, начни с середины, — перебил её Митрополов, — там как раз про таких, как ты, сильно влюбчивых, писано!
— «Женщина-не дворянка, выйдя замуж за дворянина, становилась дворянкой, а дворянка, выйдя замуж за не дворянина, теряла свой статус. То же самое относится и к мещанскому сословию…»
— Это нас не касаемо, — Степан Иванович вырвал у Аннушки книгу и, нацепив на нос очки, нараспев произнёс:
— «Свободные женщины, вступавшие в брак с крепостными, свободу теряют. Тако же, как и муж становятся крепостной.»
— Всё равно я его люблю. Не позволите жениться по закону божьему, стану жить во блуде и ребёночка от Васеньки поимею, — слёзы ручьём полились из глаз девушки, и она закрыв лицо руками, стремглав выбежала из комнаты.
***
Прежде чем приступить работе, Тропинин детально изучил местные художественные традиции. Съездил в Каменец-Подольский, культурный центр Южной Малороссии. Поселился не в барском доме, а в крестьянской избе села Кукавка. Поступил так, чтобы быть подальше от графских соглядатаев и полностью распоряжаться собственным временем. Закончил, начатую ещё в академии работу «Портрет Яна Собесского», встретив местного жителя, со схожими чертами лица, дорисовал детали.
И, конечно, как можно чаще виделся с ненаглядной Аннушкой.
***
— Выйдешь за меня? — Тропинин прижал к себе, кохану[3].
Девушка молча кивнула и спрятала лицо на груди художника.
— Не страшишься, что подневольный я, крепостной, покудова.
— I що з того. Бог дарує людям любов, не дивлячись ні на що.
— Завтра же напишу графу письмо. Попрошу разрешения обвенчаться с тобой. Он не откажет, потому как ко мне с уважением стал относиться. Доверяет важные дела, всего здешнего имения касаемые. А по сему полагаю, что подарками одарит щедро, а может,…и вольную…
— Не спеши, — переходя на русский язык, возразила Аннушка, — ты же на этой стройке и маляр, и архитектор, и иконописец. Вот закончишь церковь восстанавливать, народу любо будет. В ней и повенчаемся, самыми первыми. Глядишь, барин на радостях, подобреет и отпустит на вольные хлеба. Заживём мы тогда счастливо. И будем жить долго, долго. Станешь портреты на заказ рисовать, а я детишек наших воспитывать, — девушка приподнялась на цыпочки и поцеловала любимого.
1807 год. Село Кукавка
Церковь, восстановленная из руин и расписанная приезжим художником, удалась на славу. Теперь местные жители узнавали Тропинина издалека, снимали кучмы[4], но он их почти не замечал, ибо голова была занята мыслями о незаконченном иконостасе и предстоящей свадьбе.
***
Вслед за освящением церкви состоялся долгожданный обряд венчания. Ираклий Иванович Морков поздравил молодых, после чего художника определил в персональные лакеи и помощники. А его законную супругу, в одночасье ставшую крепостной по собственной воле, приказал без промедления внести в ревизские сказки[5].
1823 год. Москва. Английский клуб
К графу Моркову подошла делегация.
— Генерал, позвольте полюбопытствовать. Мы с вами в какой стране живём?
— То есть? Не понял? Вы что, все пьяны? Извольте взглянуть в окно. За ним увидите наш Кремль и двухглавого державного орла на шпилях башен. В какой ещё стране, кроме России-матушки, этакую красоту можно лицезреть?
— Не о том спрашиваем, — выступил вперёд дворянин и известный коллекционер Павел Петрович Свиньин, — в цивилизованной стране обитаем или нет?
— К чему этот вопрос? Можете пояснить?
— А к тому, граф, что Наполеона более десяти лет назад победили. Европу освободили, а у себя дома подобное терпим! Портретисту вашему уж сорок семь лет стукнуло! И он всё ещё крепостной! Это нонсенс. Вот мы посовещались и решили, что будем ежедневно высказывать Моркову недовольство!
— Ах! Вы опять об этом. Ну, подумаю я, подумаю. Обещаю. А сейчас разрешите откланяться. Спешу-с. Дела неотложные, знаете-ли…— произнеся эти слова Ираклий Иванович развернулся на каблуках и поспешил к выходу, бормоча себе под нос:
— Ишь, чего удумали. Да расставание с ним смерти близкого родственника подобно.
***
Общественное мнение взяло верх. На пасху, в качестве подарка, Морков, скрепя сердцем, вольную знаменитому художнику подписал.
На мольбы Тропинина, дать также вольную жене Анне и сыну Арсению граф ответил категорическим отказом.
***
В сентябре того же года, за представленные в Академию живописные работы — «Портрет Скотникова», «Кружевница» и «Старик-нищий» портретисту было присвоено звание «Назначенного в академики»[6].
***
— Аннушка, — художник нежно обнял супругу, — а знаешь, намедни Ираклий Иванович хлопотал за меня. Восжелал определить в школу рисования преподавателем, чтобы я имел, при этом, постоянный доход, и ежедневно подле него пребывал.
— И ты, согласился?
— Нет, любимая. Ответил, что «хочу теперь спокойной жизни, ваше сиятельство, и никакой официальной обязанности на себя не приму». [7]
Надумал я обеспечить семье полную финансовую независимость. Перерисую всю местную знать. Портреты купцов создам, в халатах в домашней обстановке. Вельмож изображать стану без парадных мундиров. Накоплю денег и отправлюсь к графу. Бог даст, тебя и Арсенюшку нашего на волю выкуплю!
Пять лет спустя
Постоянные увещевания высшей знати Москвы и Петербурга возымели действие. Граф Ираклий Иванович Морков подписал вольную молодому художнику Арсению и всем его родственникам, включая мать Анну Тропинину, в девичестве Катину.
1855 год. Москва
На художника обрушились одновременно две беды. После пятидесяти лет совместной жизни скончалась любимая Анна Ивановна. А через некоторое время рядом с его жилищем обосновался гробовщик. И Академик второпях съехал с насиженного места. Приобрёл домик в Замоскворечье. Там написал свои самые известные картины: портрет Пушкина, и автопортрет с видом на Кремль.
1858 год.Москва
В тот год Василий Андреевич Тропинин, тихо скончался пережив свою ненаглядную Аннушку всего на три года.
2019 год. Болгария. 6-й международный пленэр, Близ Бургоса
Анна Владимировна Давыдченко, член Союза художников России, не спеша брела по узким улочкам старинного городка, придирчиво выбирала место для хорошей композиции. Вдруг всем телом ощутила, что именно здесь, сто девяносто лет назад, в составе русской армии за свободу братьев-болгар бился её предок, граф Аркадий Ираклиевич Морков.
— Какая же интересная стезя у членов нашего рода. Генерал сражался здесь мечом, а я, его праправнучка, подобно знаменитому Тропинину, покоряю эти земли холстом и кистью.
1
2
3
4
5
6
7
p { line-height: 115%; margin-bottom: 0.25cm; background: transparent
[1]— Журнал «Чайка» США:https://www.chayka.org/node/11914
[2]— «Мать Николая и Анны Катиных умерла рано, их отец, потомственный иконописец из села Коровничьи близ Прилук, вновь женился, а детей взял под опеку городской голова Степан Иванович Митрополов. На свои средства он послал Николая Катина в Петербург, очевидно, вместе с сестрой. Провинциальный художник по имени Николай Иванович Катин (или Катинов). Вольнообучающийся ученик Академии Художеств. Получил медали: в 1801 г. – 2 серебряную; в 1803 г. – 2 серебряную; в 1805 г. – 1 серебряную; в 1806 г. выдан аттестат 1 степени по живописи исторической со шпагой.» (https://shakko.ru/1705367.html)
[3]— любимую (укр.)
[4]— шапка из овечьей шерсти
[5]— документы, отражающие результаты проведения подушных переписей (ревизий) податного населения Российской империи в XVIII — 1-й половине XIX веков, проводившихся с целью налогообложения.
[6]— Императорская Академия художеств — высшее учебное заведение в области изобразительных искусств в Российской империи, существовавшее в период с 1757 до его упразднения в 1918 году правительством Российской советской Республики (Википедия)
[7]— https://русское-слово.рф/articles/220831/