Биография:
Михаил Серебринский – поэт, переводчик, 2000 г.р., город Санкт-Петербург.
Член Совета Молодых Литераторов Союза писателей России, член ЛитО «Молодой Петербург» при Союзе писателей России. Стихотворения и стихотворные переводы публиковались в журналах, сборниках и периодике (в журналах «Литературные знакомства», «Перископ», «Веретено», «Окно», «Южный маяк», в альманахах «Молодой Петербург», «Антология русской литературы XXI века», «Зелёный листок» № 5,6 и др. Готовится публикация в журнале «Балтика» № 70). В 2019 г. в издательстве «Книга.ру» вышла книга стихотворений «После империи».
Участник и финалист фестивалей «Русские Рифмы», «Горю поэзии огнём» (спецприз 2017 г.), «Зелёный листок», «Капитан Грэй», победитель конкурса поэзии международного литературного фестиваля «Поэзия кино» 2021 г, лауреат первой степени всероссийской премии «Молодой Петербург» в номинации «Поэзия» за 2021 г.
Студент филологического факультета ЛГУ имени А.С. Пушкина.
***
Кукла и мальчик в сырой синеве,
Жизненный нерв бередя в голове,
Нежность учили по влажным рукам,
Город — по гулким далёким шагам.
Я был тем мальчиком, куколкой — ты —
Это когда набивные цветы
С платья слетали и птичьи черты —
С чёрных ресничек. Со мной была ты.
Это когда мы не жили — росли
Прямо из сказок, из соли земли.
Дети. Из детства качались вдали
Ставшие в речке-Неве корабли.
Это всё было, но, будто бы вспять,
Речка текла, беспокойная мать
Бегала в церковку, в церковке жгли
Свечки, чтоб мы никогда не росли.
***
Это всё уже было, было:
Эта ветка и этот свет
За окном. Ты всегда любила
Их спросонья. А, скажешь, — нет?
Ты была. До времён. До знаков,
До глагольных моих на -ил
Рифм. И я – как пророк Иаков —
Самый первый тебя любил.
Мы всегда выходили к лесу
Посмотреть допотопных птиц.
Жизнь была только парой жестов:
Взмах крыла, взмах твоих ресниц.
Только воздух и только души,
Принимавшие форму нас.
Только снег, ледяные кущи,
Пара масляных птичьих глаз.
Больше жизни прошло, ты помнишь
Самый первый, простой завет?
Взмах ресниц — и с утра, в окошке,
Эта ветка и этот свет…
***
Как в детстве нам хотелось, чтоб было всё сложнее,
А жизнь, как три копейки, проста. Как дважды два.
Я — выросший солдатик игрушечный, ты — фея,
Вот — небо, остальное — слова, слова, слова.
Вот дерево такое (допустим, клён), как было
И в детстве, и не в детстве, и тыщу лет назад —
Как сторож на охране земного сна и были,
Стоит, расставив пальцы, глядит во все глаза
На нас. Как нам хотелось жить чуточку серьёзней,
Чтоб с музыкой не путать домашние дела:
Любить — любить потише, писать стихи послёзней —
Да строчка оказалась чужой и подвела.
Казалось, жизнь ровняет неведомый садовник,
Но долетала песня почти что невсерьёз,
Как на валу старинном простой цветной шиповник
И жизнь, и смерть и слёзы, невзрачный, перерос.
***
Этот жёлтый квартал, обнесённый листвой,
Вырастал над тобой, вырастал надо мной,
И, сердца промочив в тишине дождевой,
Мы сюда приходили, как будто домой.
Мы делили — и только — с тобой допоздна
Этот маленький быт, этот вид из окна.
Не стучалась беда; безучастно права,
Поднималась вдали синева, синева.
В этих клёнах из детства искал я зазря
Торговавшего снами лесного царя —
Ты смотрела в окно, но в окне никогда
Не цеплялась за ветки его борода.
Мы ложились. Я знал: нас с тобой защищал,
Затянувшийся дождь или жёлтый квартал,
И я тихо дремал у опущенных век
Твой смешной наблюдатель, смешной человек.
***
Как тесно было Эмме Бовари
Быть вписанной в пространства угловатых
Кварталов, пашен — что ни говори,
Душа не умещается в квадратах.
Как хочется бежать, когда окно —
Единственная сцена, где шарманщик
Всю жизнь твою из куколок и нот
Откладывает в музыкальный ящик.
Как грустно мне, которому внушал
Мечты создатель, но отвёл в обманной
Реальности потрёпанный квартал
С окном и тут же — пьяницу с шарманкой.
И в поколеньях общая душа
Всё также просит в музыкальный ящик
Сыграть и вырваться, как некий шар,
За чем-то страшным, чем-то настоящим.
Про китайских болванчиков
В серую зиму на сером базарчике
Возле моста у реки
Мы покупали китайских болванчиков,
Что завезли в Горбунки.
Мимо ходили, игрушечно падали
люди в потрёпанных ку-
Ртёнках на снег. Приходившие парами
В очередь жались к лотку.
Помню, как Бог нас держал вместе за руки,
Мы собирались прожить
Вместе лет -дцать. И игрушки базарные
Мерным движеньем пружин
Благословляли, глядели раскосыми
Пёстрыми глазками – в них
Кротость была, что со всеми вопросами
Нас примиряла. Двоих
Взяли. Не вышло ни счастья, ни кротости.
Я снова здесь, у лотков.
Нет тебя, но без трагической пошлости
С дальних базарных столов
Смотрят всё те же игрушки китайские,
Будто бы так и должно
Происходить, будто зимнее таинство
Свято и сохранено.
Тихо. И с фирменною недомолвкою
Вроде «всё будет, дружок»
Сверху сидит и кивает головкою
Некий китайский божок.
***
Только ягода-грустиника
Зреет-мается по лесам.
По губам, по твоим глазам –
Всю попробуй-ка собери-ка.
Да, я думал, тебе вдали
Ото всех, возле кромки леса,
Будет легче и взял невестой
На укромный клочок земли.
Мы с тобой разбивали сад.
Жаль, в саду ничего не водилось,
А леса полыхали дикой
Красной ягодой, как закат.
Как же я проморгал, что ты
Там, со мною, была одинока,
Что рвала её ради сока,
Эту ягоду из красноты
И тоски. Снилось мне не к добру,
Как ты бегаешь в лес волчицей,
Чтобы вдоволь её напиться,
Чтоб вернуться домой к утру.
Я тебя находил без сил,
С тёмных губ собирал губами
Одиночество, пил глотками
(За двоих – что поделать – пил).
Только ягода-грустиника
Зреет-мается по лесам.
По губам, по твоим глазам –
Всю попробуй-ка собери-ка.
***
Последние прогулки короля
Прошли среди осенних декораций,
Где кончился спектакль, нет оваций,
А вместо сцены – чёрная земля.
Кормившая пескариков рука
Простилась со страной (да бог-то с нею),
С самой игрой, с самой смешной затеей
И трогала рукав духовника.
Под мерный ритм, тихий скрип колёс
Фигура в механической коляске
Плыла навстречу инфернальным пляскам,
И парк её просвечивал насквозь.
Здесь был король, теперь пройдём и мы.
Как пишется, хотя бы на минутку,
Душа моя, – на жизнь, на смерть, – дай руку
Дай синий парк в преддверии зимы.
***
Литература маленьких идей,
Читай: литература зарисовок.
Как сцеплен воедино зимний день
При помощи морозных скобок.
Всё важно: эти палки с ремешка-
Ми, институтская ходьба по кругу,
Такая рифме нужная рука
(Хотя никто не предлагает руку).
Да, не любовь важна (ты мил, не мил –
Поди пойми), а эта сопричастность:
Ты шёл и волновался – значит, был,
И шли кусты, ворочая плечами.
И всё вокруг, казалось, – механизм:
Спираль дорожек, снежные частицы.
Мол, заведёшь – снежинки сверху вниз
Пойдут, и это повторится.
***
…Нет времени, есть место.
Елена Иванова
Нет времени, есть место, и тогда
Мы снова соберёмся в этом месте,
И станет водкой по щелчку вода,
А ты – моей невестой – честь по чести.
Сползётся на пирушку целый мир,
Где в общежитии (не помню нумер)
На полках – И.А. Бродский, Г. Сапгир;
И очень жаль, что Цой, конечно, умер.
Почти пародия. Почти семья.
Вокруг друзья – я всех готов представить
На строгий суд. Смотри: вот ты, вот я –
Такая фотография на память.
Переводы
Уильям Батлер Йейтс
Леда и лебедь
Удар! И перепончатые лапы
Уже на бёдрах, и ласкает плоть
Противный клюв. Девчонка! Что могла ты?
Тебе ли прихоть бога побороть?
Испуганными пальцами тебе ли
Отталкивать его от нежных ног?
И бьётся грудь о грудь во взвеси белой,
Как бьется серце. И клокочет бог.
Жаль не сказал он, что приносит Слава,
Что десять лет войны и смерть Ахилла
Берут начало здесь, среди осок;
Что так он наградит тебя за слабость,
Когда обмякнет, потеряет силы
И безразлично спрыгнет на песок.
Роберт Фрост
Песня во время бури
Рваные тучи низко висят.
Тысячей брызг слюды
Дождь по дороге бьёт наугад,
Мажет лошажьи следы.
Рядом цветы в ожиданье шмелей
Попусту тонут в воде.
Спустись по холму и будь моей
Любовью в этом дожде.
Птицы не могут связать двух слов –
Древесная гложет тоска.
Эльфы не подают голосов
Из лесов, где жили века.
Их песни рассыпались, как под дождём
Слабый бутон, – ну что ж,
И мы с тобою по лесу пройдём,
Где спусками с веток – дождь.
Ветер подхватит и переврёт
Любые твои слова.
Платье тебе соберёт с болот,
Где камыш и трава.
На запад пойдём – того и гляди
Ноги промочим – пусть.
Брошью липнет к твоей груди
Золотарника куст.
А на востоке, где буря, там –
Слышишь? – идёт по следам
Древнее море к своим берегам
По ракушкам и черепкам.
Так наша любовь восстаёт из дней
Обид и разлада. Где
Гремит ураган, пройди – будь моей
Любовью в этом дожде.
Стефан Малларме
Песнь Иоканаана
Пусть солнце остановится, чтоб только
Родиться, чтобы после остановки
Принять мучение и плыть в огне
Вниз по спине.
Мой перебитый сталью позвоночник
Подскажет точно приближенье ночи,
Триумф толпы и тут же — дрожь в ногах,
И ложь, и страх.
Пусть голова, презрев земные страсти,
Одним прыжком решит все разногласья
С душою. Как отрезанный ломоть —
Оставит плоть.
Лети, мой одинокий наблюдатель,
В небесное молчанье, чтобы догнать там
Свой пьяный от постов, пречистый взгляд
И синий яд.
Но волею иного назначенья
Я был крещён и ныне во спасенье
Я кланяюсь, хоть кланяюсь, увы,
Без головы.
Гийом Аполлинер
Клотильда
Анемоны, водосборы,
Как печаль, цветут в саду.
Посреди их стеблей чёрных
Я тебя зачем-то жду.
Ночью в сад приходят тени,
Чтоб погибнуть между рук.
Между встречей и презреньем
Нас опять застанут, друг.
Как наяды, разбегутся
Волосы – ищи-свищи.
А богини посмеются,
Как не мечутся – мятутся
Две прекрасные души.
Цыганка
Что жить нам — как бродить в лесу
Давно цыганка предсказала.
Одна Надежда от базара
Вела на голубом глазу.
И вот медвежий танец свой
Любовь танцует по тропинкам,
Седеет птица Метерлинка,
Уходят нищие в запой.
Однажды донесёт молва:
«Вы – дураки, ваш час назначен» –
И мы опять переиначим
С тобою вещие слова.
Из «Стихотворений к Лу», XII
Если б я умирал где-то там, за чертой фронтовою,
Ты б поплакала, Лу, дорогая, разок надо мною,
Ты б забыла меня, и мой образ ушёл в темноту —
Так снаряд умирает в тоске за небесной чертою,
Разрываясь над фронтом прекрасной мимозой в цвету.
Разорваться бы памятью там, на небесных морщинах,
Тёплой кровью по миру пройтись, по святой простоте:
По горам, по лесам, по звезде миллиардом дождинок,
По морям и по солнцам, уснувшим в небесных морщинах,
Как по жёлтым лимонам, растущим вокруг Баратье.
Я тогда бы остался во всём, всюду был бы с тобою.
Ты б не знала, а я — ежедневно напитывал кровью
Алый рот и концы розоватых грудей — докрасна.
Твои волосы стали б с годами рыжее от крови,
Разве старость бессмертному телу бывает страшна?
Моя кровь запустила бы сотни вселенских артерий:
Ты всегда молодела бы, солнца — всходили втроём,
И цветы над постелью от запаха тихо дурели,
И волна приливала быстрее, быстрее, быстрее,
И любовник победно геройствовал в теле твоём.
Я любовью бы стал. Знаешь, Лу, если всё же умру там,
Вспоминай иногда по безумным, счастливым минутам:
Ты во сны не звала меня — пусть — и я всё-таки был.
Вспоминай иногда этот взрыв, этот чувственный пыл.
Я — безумный фонтан, бьющий кровью по синей планете,
Будь же самой красивой и самой счастливой на свете,
Будь моей до последней атаки и капли чернил.
Из «Стихотворений к Лу», XXXIV. III
Помнишь, Лу, город Ним? Ты прислала туда апельсины,
Те, что пахли, как наши тела. Их прекрасную плоть
Я не ел, я не мог: мне казалось, что с неба Господь
Посылает святых, и они нам несут апельсины.
Лу, я ждал, чтобы ты разделила со мною корзину
Наших фруктов. Как раньше, я ждал тебя в Ниме, увы,
Бесполезно, и сгнили трофеи солдатской любви.
Я дрожал. До апреля шёл снег, как идут апельсины.
В шесть утра я ушёл на войну, оставляя
за нами
Город Ним и один апельсин, тот, что чудом не сгнил.
Он сжимался как память, сжимался, как маленький Ним,
Так сжимается сердце и бьётся в нагрудном кармане.
Этот сладкий комочек любви я сосал по траншеям,
По окопам. О бедная память, не так ли я грыз
Твою жёсткую кожицу? — жалкий, изящный каприз.
Пролетали снаряды, метали огонь батареи.
Если вспомнишь об этом — посмейся. Куда же мне деться?
От тебя, от проигранной мною любви уцелел,
Лу, один апельсин. Вспоминаешь? И я его съел,
И теперь по окопам грызу одинокое сердце.
Луи Арагон
Руки Эльзы
Для беспокойства, о дай твои руки!
Из талой воды, одинокой мечты.
Чтоб я ими спасся — в ладошку беру их
(О, дай, твои руки!) — чтоб из пустоты
Меня вырывали. Неловкий охотник,
Ловлю их в силки, как нетронутый снег,
Движений невольник и робкий любовник.
Как тают они, разбегаясь по мне!
Узнаешь ли ты, что такое мне руки
Твои, как пронзают они в тишине
Насквозь, наголо? Не придуманы звуки
Для вздоха, для дрожи любви по спине.
Язык их немой — это первый любовный
Животный, глубокий, немой праязык,
Безглазый (о, дай твои руки!), безротый,
В молчанье почти что сходящий на крик.
Узнаешь ли ты то, что думают пальцы
Мои, когда ловят тебя на бегу?
Молчанье их — молния, то, что назваться
Не может, и то, что я знать не могу.
О, дай твои руки. Пускай моё сердце
Зароется в них и, красно на миру,
Уснёт, и душа приютится за дверцей
Ладошек. О, дай на секунду мне ру…
Биография:
Михаил Серебринский – поэт, переводчик, 2000 г.р., город Санкт-Петербург.
Член Совета Молодых Литераторов Союза писателей России, член ЛитО «Молодой
Петербург» при Союзе писателей России. Стихотворения и стихотворные переводы публиковались в журналах, сборниках и периодике (в журналах «Литературные знакомства», «Перископ», «Веретено», «Окно», «Южный маяк», в альманахах «Молодой Петербург», «Антология русской литературы XXI века», «Зелёный листок» № 5,6 и др. Готовится публикация в журнале «Балтика» № 70). В 2019 г. в издательстве «Книга.ру» вышла книга стихотворений «После империи».
Участник и финалист фестивалей «Русские Рифмы», «Горю поэзии огнём» (спецприз 2017
г.), «Зелёный листок», «Капитан Грэй», победитель конкурса поэзии международного
литературного фестиваля «Поэзия кино» 2021 г, лауреат первой степени всероссийской
премии «Молодой Петербург» в номинации «Поэзия» за 2021 г.
Студент филологического факультета ЛГУ имени А.С. Пушкина.
***
Кукла и мальчик в сырой синеве,
Жизненный нерв бередя в голове,
Нежность учили по влажным рукам,
Город — по гулким далёким шагам.
Я был тем мальчиком, куколкой — ты —
Это когда набивные цветы
С платья слетали и птичьи черты —
С чёрных ресничек. Со мной была ты.
Это когда мы не жили — росли
Прямо из сказок, из соли земли.
Дети. Из детства качались вдали
Ставшие в речке-Неве корабли.
Это всё было, но, будто бы вспять,
Речка текла, беспокойная мать
Бегала в церковку, в церковке жгли
Свечки, чтоб мы никогда не росли.
***
Это всё уже было, было:
Эта ветка и этот свет
За окном. Ты всегда любила
Их спросонья. А, скажешь, — нет?
Ты была. До времён. До знаков,
До глагольных моих на -ил
Рифм. И я – как пророк Иаков —
Самый первый тебя любил.
Мы всегда выходили к лесу
Посмотреть допотопных птиц.
Жизнь была только парой жестов:
Взмах крыла, взмах твоих ресниц.
Только воздух и только души,
Принимавшие форму нас.
Только снег, ледяные кущи,
Пара масляных птичьих глаз.
Больше жизни прошло, ты помнишь
Самый первый, простой завет?
Взмах ресниц — и с утра, в окошке,
Эта ветка и этот свет…
***
Как в детстве нам хотелось, чтоб было всё сложнее,
А жизнь, как три копейки, проста. Как дважды два.
Я — выросший солдатик игрушечный, ты — фея,
Вот — небо, остальное — слова, слова, слова.
Вот дерево такое (допустим, клён), как было
И в детстве, и не в детстве, и тыщу лет назад —
Как сторож на охране земного сна и были,
Стоит, расставив пальцы, глядит во все глаза
На нас. Как нам хотелось жить чуточку серьёзней,
Чтоб с музыкой не путать домашние дела:
Любить — любить потише, писать стихи послёзней —
Да строчка оказалась чужой и подвела.
Казалось, жизнь ровняет неведомый садовник,
Но долетала песня почти что невсерьёз,
Как на валу старинном простой цветной шиповник
И жизнь, и смерть и слёзы, невзрачный, перерос.
***
Этот жёлтый квартал, обнесённый листвой,
Вырастал над тобой, вырастал надо мной,
И, сердца промочив в тишине дождевой,
Мы сюда приходили, как будто домой.
Мы делили — и только — с тобой допоздна
Этот маленький быт, этот вид из окна.
Не стучалась беда; безучастно права,
Поднималась вдали синева, синева.
В этих клёнах из детства искал я зазря
Торговавшего снами лесного царя —
Ты смотрела в окно, но в окне никогда
Не цеплялась за ветки его борода.
Мы ложились. Я знал: нас с тобой защищал,
Затянувшийся дождь или жёлтый квартал,
И я тихо дремал у опущенных век
Твой смешной наблюдатель, смешной человек.
***
Как тесно было Эмме Бовари
Быть вписанной в пространства угловатых
Кварталов, пашен — что ни говори,
Душа не умещается в квадратах.
Как хочется бежать, когда окно —
Единственная сцена, где шарманщик
Всю жизнь твою из куколок и нот
Откладывает в музыкальный ящик.
Как грустно мне, которому внушал
Мечты создатель, но отвёл в обманной
Реальности потрёпанный квартал
С окном и тут же — пьяницу с шарманкой.
И в поколеньях общая душа
Всё также просит в музыкальный ящик
Сыграть и вырваться, как некий шар,
За чем-то страшным, чем-то настоящим.
Про китайских болванчиков
В серую зиму на сером базарчике
Возле моста у реки
Мы покупали китайских болванчиков,
Что завезли в Горбунки.
Мимо ходили, игрушечно падали
люди в потрёпанных ку-
Ртёнках на снег. Приходившие парами
В очередь жались к лотку.
Помню, как Бог нас держал вместе за руки,
Мы собирались прожить
Вместе лет -дцать. И игрушки базарные
Мерным движеньем пружин
Благословляли, глядели раскосыми
Пёстрыми глазками – в них
Кротость была, что со всеми вопросами
Нас примиряла. Двоих
Взяли. Не вышло ни счастья, ни кротости.
Я снова здесь, у лотков.
Нет тебя, но без трагической пошлости
С дальних базарных столов
Смотрят всё те же игрушки китайские,
Будто бы так и должно
Происходить, будто зимнее таинство
Свято и сохранено.
Тихо. И с фирменною недомолвкою
Вроде «всё будет, дружок»
Сверху сидит и кивает головкою
Некий китайский божок.
***
Только ягода-грустиника
Зреет-мается по лесам.
По губам, по твоим глазам –
Всю попробуй-ка собери-ка.
Да, я думал, тебе вдали
Ото всех, возле кромки леса,
Будет легче и взял невестой
На укромный клочок земли.
Мы с тобой разбивали сад.
Жаль, в саду ничего не водилось,
А леса полыхали дикой
Красной ягодой, как закат.
Как же я проморгал, что ты
Там, со мною, была одинока,
Что рвала её ради сока,
Эту ягоду из красноты
И тоски. Снилось мне не к добру,
Как ты бегаешь в лес волчицей,
Чтобы вдоволь её напиться,
Чтоб вернуться домой к утру.
Я тебя находил без сил,
С тёмных губ собирал губами
Одиночество, пил глотками
(За двоих – что поделать – пил).
Только ягода-грустиника
Зреет-мается по лесам.
По губам, по твоим глазам –
Всю попробуй-ка собери-ка.
***
Последние прогулки короля
Прошли среди осенних декораций,
Где кончился спектакль, нет оваций,
А вместо сцены – чёрная земля.
Кормившая пескариков рука
Простилась со страной (да бог-то с нею),
С самой игрой, с самой смешной затеей
И трогала рукав духовника.
Под мерный ритм, тихий скрип колёс
Фигура в механической коляске
Плыла навстречу инфернальным пляскам,
И парк её просвечивал насквозь.
Здесь был король, теперь пройдём и мы.
Как пишется, хотя бы на минутку,
Душа моя, – на жизнь, на смерть, – дай руку
Дай синий парк в преддверии зимы.
***
Литература маленьких идей,
Читай: литература зарисовок.
Как сцеплен воедино зимний день
При помощи морозных скобок.
Всё важно: эти палки с ремешка-
Ми, институтская ходьба по кругу,
Такая рифме нужная рука
(Хотя никто не предлагает руку).
Да, не любовь важна (ты мил, не мил –
Поди пойми), а эта сопричастность:
Ты шёл и волновался – значит, был,
И шли кусты, ворочая плечами.
И всё вокруг, казалось, – механизм:
Спираль дорожек, снежные частицы.
Мол, заведёшь – снежинки сверху вниз
Пойдут, и это повторится.
***
…Нет времени, есть место.
Елена Иванова
Нет времени, есть место, и тогда
Мы снова соберёмся в этом месте,
И станет водкой по щелчку вода,
А ты – моей невестой – честь по чести.
Сползётся на пирушку целый мир,
Где в общежитии (не помню нумер)
На полках – И.А. Бродский, Г. Сапгир;
И очень жаль, что Цой, конечно, умер.
Почти пародия. Почти семья.
Вокруг друзья – я всех готов представить
На строгий суд. Смотри: вот ты, вот я –
Такая фотография на память.
Переводы
Уильям Батлер Йейтс
Леда и лебедь
Удар! И перепончатые лапы
Уже на бёдрах, и ласкает плоть
Противный клюв. Девчонка! Что могла ты?
Тебе ли прихоть бога побороть?
Испуганными пальцами тебе ли
Отталкивать его от нежных ног?
И бьётся грудь о грудь во взвеси белой,
Как бьется серце. И клокочет бог.
Жаль не сказал он, что приносит Слава,
Что десять лет войны и смерть Ахилла
Берут начало здесь, среди осок;
Что так он наградит тебя за слабость,
Когда обмякнет, потеряет силы
И безразлично спрыгнет на песок.
Роберт Фрост
Песня во время бури
Рваные тучи низко висят.
Тысячей брызг слюды
Дождь по дороге бьёт наугад,
Мажет лошажьи следы.
Рядом цветы в ожиданье шмелей
Попусту тонут в воде.
Спустись по холму и будь моей
Любовью в этом дожде.
Птицы не могут связать двух слов –
Древесная гложет тоска.
Эльфы не подают голосов
Из лесов, где жили века.
Их песни рассыпались, как под дождём
Слабый бутон, – ну что ж,
И мы с тобою по лесу пройдём,
Где спусками с веток – дождь.
Ветер подхватит и переврёт
Любые твои слова.
Платье тебе соберёт с болот,
Где камыш и трава.
На запад пойдём – того и гляди
Ноги промочим – пусть.
Брошью липнет к твоей груди
Золотарника куст.
А на востоке, где буря, там –
Слышишь? – идёт по следам
Древнее море к своим берегам
По ракушкам и черепкам.
Так наша любовь восстаёт из дней
Обид и разлада. Где
Гремит ураган, пройди – будь моей
Любовью в этом дожде.
Стефан Малларме
Песнь Иоканаана
Пусть солнце остановится, чтоб только
Родиться, чтобы после остановки
Принять мучение и плыть в огне
Вниз по спине.
Мой перебитый сталью позвоночник
Подскажет точно приближенье ночи,
Триумф толпы и тут же — дрожь в ногах,
И ложь, и страх.
Пусть голова, презрев земные страсти,
Одним прыжком решит все разногласья
С душою. Как отрезанный ломоть —
Оставит плоть.
Лети, мой одинокий наблюдатель,
В небесное молчанье, чтобы догнать там
Свой пьяный от постов, пречистый взгляд
И синий яд.
Но волею иного назначенья
Я был крещён и ныне во спасенье
Я кланяюсь, хоть кланяюсь, увы,
Без головы.
Гийом Аполлинер
Клотильда
Анемоны, водосборы,
Как печаль, цветут в саду.
Посреди их стеблей чёрных
Я тебя зачем-то жду.
Ночью в сад приходят тени,
Чтоб погибнуть между рук.
Между встречей и презреньем
Нас опять застанут, друг.
Как наяды, разбегутся
Волосы – ищи-свищи.
А богини посмеются,
Как не мечутся – мятутся
Две прекрасные души.
Цыганка
Что жить нам — как бродить в лесу
Давно цыганка предсказала.
Одна Надежда от базара
Вела на голубом глазу.
И вот медвежий танец свой
Любовь танцует по тропинкам,
Седеет птица Метерлинка,
Уходят нищие в запой.
Однажды донесёт молва:
«Вы – дураки, ваш час назначен» –
И мы опять переиначим
С тобою вещие слова.
Из «Стихотворений к Лу», XII
Если б я умирал где-то там, за чертой фронтовою,
Ты б поплакала, Лу, дорогая, разок надо мною,
Ты б забыла меня, и мой образ ушёл в темноту —
Так снаряд умирает в тоске за небесной чертою,
Разрываясь над фронтом прекрасной мимозой в цвету.
Разорваться бы памятью там, на небесных морщинах,
Тёплой кровью по миру пройтись, по святой простоте:
По горам, по лесам, по звезде миллиардом дождинок,
По морям и по солнцам, уснувшим в небесных морщинах,
Как по жёлтым лимонам, растущим вокруг Баратье.
Я тогда бы остался во всём, всюду был бы с тобою.
Ты б не знала, а я — ежедневно напитывал кровью
Алый рот и концы розоватых грудей — докрасна.
Твои волосы стали б с годами рыжее от крови,
Разве старость бессмертному телу бывает страшна?
Моя кровь запустила бы сотни вселенских артерий:
Ты всегда молодела бы, солнца — всходили втроём,
И цветы над постелью от запаха тихо дурели,
И волна приливала быстрее, быстрее, быстрее,
И любовник победно геройствовал в теле твоём.
Я любовью бы стал. Знаешь, Лу, если всё же умру там,
Вспоминай иногда по безумным, счастливым минутам:
Ты во сны не звала меня — пусть — и я всё-таки был.
Вспоминай иногда этот взрыв, этот чувственный пыл.
Я — безумный фонтан, бьющий кровью по синей планете,
Будь же самой красивой и самой счастливой на свете,
Будь моей до последней атаки и капли чернил.
Из «Стихотворений к Лу», XXXIV. III
Помнишь, Лу, город Ним? Ты прислала туда апельсины,
Те, что пахли, как наши тела. Их прекрасную плоть
Я не ел, я не мог: мне казалось, что с неба Господь
Посылает святых, и они нам несут апельсины.
Лу, я ждал, чтобы ты разделила со мною корзину
Наших фруктов. Как раньше, я ждал тебя в Ниме, увы,
Бесполезно, и сгнили трофеи солдатской любви.
Я дрожал. До апреля шёл снег, как идут апельсины.
В шесть утра я ушёл на войну, оставляя
за нами
Город Ним и один апельсин, тот, что чудом не сгнил.
Он сжимался как память, сжимался, как маленький Ним,
Так сжимается сердце и бьётся в нагрудном кармане.
Этот сладкий комочек любви я сосал по траншеям,
По окопам. О бедная память, не так ли я грыз
Твою жёсткую кожицу? — жалкий, изящный каприз.
Пролетали снаряды, метали огонь батареи.
Если вспомнишь об этом — посмейся. Куда же мне деться?
От тебя, от проигранной мною любви уцелел,
Лу, один апельсин. Вспоминаешь? И я его съел,
И теперь по окопам грызу одинокое сердце.
Луи Арагон
Руки Эльзы
Для беспокойства, о дай твои руки!
Из талой воды, одинокой мечты.
Чтоб я ими спасся — в ладошку беру их
(О, дай, твои руки!) — чтоб из пустоты
Меня вырывали. Неловкий охотник,
Ловлю их в силки, как нетронутый снег,
Движений невольник и робкий любовник.
Как тают они, разбегаясь по мне!
Узнаешь ли ты, что такое мне руки
Твои, как пронзают они в тишине
Насквозь, наголо? Не придуманы звуки
Для вздоха, для дрожи любви по спине.
Язык их немой — это первый любовный
Животный, глубокий, немой праязык,
Безглазый (о, дай твои руки!), безротый,
В молчанье почти что сходящий на крик.
Узнаешь ли ты то, что думают пальцы
Мои, когда ловят тебя на бегу?
Молчанье их — молния, то, что назваться
Не может, и то, что я знать не могу.
О, дай твои руки. Пускай моё сердце
Зароется в них и, красно на миру,
Уснёт, и душа приютится за дверцей
Ладошек. О, дай на секунду мне ру…