Биография:
Никита Юрьевич Брагин (1956 г.р.), москвич, член Союза писателей России. По основной профессии геолог, доктор геолого-минералогических наук, главный научный сотрудник, заведующий отделом Геологического института Российской Академии Наук. Поэт, эссеист, переводчик (с английского и сербско-хорватского). Автор 12 сборников стихов, публикуется в «Литературной Газете», газете «День Литературы», журналах «Наш Современник», «Москва», «Подъём», «Александръ», «Нижний Новгород», «Краснодар Литературный», «Двина» и многих других. Лауреат многих литературных премий и конкурсов, в том числе: Всероссийского поэтического конкурса имени Сергея Есенина (2018), поэтической номинации Всероссийского фестиваля авторской песни имени Валерия Грушина (2013, 2014, 2019, 2020, 2021), Международного поэтического конкурса «45 калибр» (2014, 2019, 2020), Международной литературной премии имени Сергея Есенина «О Русь, взмахни крылами» (2019), Большого дистанционного литературного конкурса «Преодоление» МГО СП России (2020, Гран-При), XXVIII Международного конкурса имени А. Платонова «Умное сердце» (2021), Открытого литературного проекта «Поэзия русского слова» (2022), Международного конкурса имени Уолта Уитмена (2023, Гран-При).
Никита Брагин
Стихотворения из книги «Сербская Рапсодия»
Сон Марко Королевича
На ладони горы засыпай, под покровом еловым,
ненадолго, на пару столетий, и, честное слово,
я тебя разбужу на рассвете весеннего дня,
я тебя провожу, и в дорогу дам хлеба и мёда,
и коню твоему нашепчу перевалы и броды,
только ты, дорогой мой, уже не узнаешь меня.
Ты уйдёшь безответно, лишь кровь прорастёт ежевикой,
отголосок напева заблудится в пустоши дикой,
поцелуя тепло первоцветом проснётся в траве,
грянет сабля твоя звонче молний на горных вершинах,
ятаган твой сверкнёт смертоносней, чем выпад змеиный,
тяжесть глыб и утёсов проснётся в твоей булаве.
Запоют гусляры, горьким летом тебя призывая,
и вода растечётся, и с мёртвой сольётся живая,
и державы сойдутся на пире свинца и огня,
там узнаешь ты славу, какой не бывало на свете,
будешь первым на брани и первым на царском совете,
только жаль, мой любимый, что ты не увидишь меня.
Но во веки веков, лишь вернёшься в родные долины,
вольный ветер навеет знакомую горечь полыни,
виноградом любовь обовьёт, осенит, утолит,
и направит пути, и вовеки уже не отпустит,
как родная река, донесёт до широкого устья
у меня на ладони, в небесной дали.
Железные Ворота
Широкую силу Дуная
встречают серые скалы,
встают, тисками сжимая,
и это только начало —
Голубац башни вздыбил,
волны кипят ключом,
разят их подводные глыбы
то булавой, то мечом.
Зубчатый карпатский гребень
трещиной синей расколот,
пена в реке и в небе,
в сердце тревога и холод;
чувствуешь дрожь земную,
пьёшь ледяной хмель,
словно сквозь жизнь иную
смутно провидишь цель.
Вот она — яро свищет
железный пилум Траяна,
вот она — крови ищет
булатный клинок Османа!
Гневом твой дух измучен,
а смертная тьма горька
в глуби твоих излучин,
царственная река.
Но за последней тесниной
в прозрачной прохладе плёсов,
в тихой тени тополиной
густые зелёные косы
водорослей и лилий
вьются зыбкой строкой —
на смену истраченной силе
приходит сонный покой.
Туманы нежданной печали
плывут по дунайской глади,
и ты стоишь на причале,
и пройдены все преграды,
и чувствуешь — больше не будет,
и знаешь — уже не суметь,
не повернуть за чудом
жизни, раздвинувшей смерть.
Белый камень
Белый камень древних крепостей,
выветрелый, выщербленный, рыхлый —
пали царства и сраженья стихли,
хлынул шум пустейших новостей,
болтовня расхристанной Европы,
позабывшей самоё себя…
Ветхие страницы теребя
вплоть до дней всемирного потопа
лучшего примера не найдёшь —–
лёгкий белый камень Ташмайдана,
и заката траурная рана,
и луна, как одинокий грош,
обронённый деспотом Стефаном…
Сербия, ты здесь совсем одна
посреди содома и гоморры,
в мусорных потоках речи вздорной,
пузырями вздувшейся со дна!
Сербия, ты нам теперь Европа —
белый камень над волной потопа,
белый город над слияньем рек,
белый храм и двадцать первый век.
Сербия, ты здесь совсем одна
посреди содома и гоморры,
в мусорных потоках речи вздорной,
пузырями вздувшейся со дна!
Сербия, ты нам теперь Европа —
белый камень над волной потопа,
белый город над слияньем рек,
белый храм и двадцать первый век.
Два храма
Во многих странах закрывают церкви
затем, что паствы нет, и вера меркнет,
меж тем жилплощадь — страшный дефицит.
И вот вам, словно клоун на параде,
доходный дом в готическом наряде,
и радужный флажок на нём висит.
Но есть державы, где святые храмы
и ныне строят, не скупясь на мрамор,
и золотят кресты и купола.
В небесной вышине виденья рая,
и праведные воины взирают,
и смальта благородная светла.
И вижу я великих два собора —
один весь в белокаменном уборе,
другой как будто в танковой броне,
один в Белграде над священным пеплом,
другой на месте фронтового пекла
в привольной подмосковной стороне.
Топола
Вотчина Карагеоргия,
старый двор в сени платановой…
В тихий полдень думы горькие
перелистываешь заново.
Времена ли богатырские,
тишина ли монастырская
не вернутся никогда —
не нуждаясь больше в поводах,
пол-Европы кроет паводком
омертвелая вода.
И стоишь здесь, как на острове
за кулисами комедии,
посреди печальных остовов
разорённого наследия,
и уходишь в церковь белую,
чтобы душу онемелую
приоткрыть и отогреть,
чтобы горе безглагольное
подхватила колокольная
возглашающая медь.
А с тобой шеренги школьников,
чуть робея, словно птенчики,
входят в тишину престольную
поклониться светлой вечности…
Попрощайся с болью тающей,
слушай — «ныне отпущаеши»
зазвучало с алтаря…
Здесь твоё освобождение —
вечер, всенощное бдение,
мира нового заря.
Авала
Секвойи. Кипарисы. Тишина
и синева над чёрным саркофагом,
надгробный камень под трёхцветным флагом
и образов тревожная волна.
Кариатиды скорбные застыли
как будто на мгновение одно —
но всё подчинено их горней силе,
и взвешено, и сочтено.
Смерть воина, как этот чёрный камень,
темна. Её орлиные крыла
отсель до Королевского Стола
раскинуты над Сербией. Веками
она кружит и падает стремглав,
когда увидит новую поживу,
и на кресты садится горделиво,
добычу разорвав.
А я здесь — пятилетний несмышлёныш —
на корточках разглядывал цветы —
они росли у траурной плиты,
ударами снарядов опалённой.
Анютиными глазками зовут
их бантики весенние — они
как светлые бестягостные дни,
как детство наяву.
.
,