Автобиграфия: Надежда Анатольевна Камянчук
Надежда Анатольевна Камянчук, члан Союза писателей России.
Родилась в провинциальном городке, в Зауралье в середине 20 века. В 2014 году переехала в Псков.
Лауреат конкурса исторической поэзии «Словенское поле» в г. Изборске,
Лауреат Международного конкурса «Славянская лира» в. г. Полоцке р. Беларусь,
Лауреат Литературной премии «Доброе небо».
Лауреат фестиваля-конкурса «Остров надежды» им. Александра Грина г. Архангельск.
Дипломант 12-го Международного славянского литературного форума «Золотой витязь».
Работала художником-дизайнером в Издательском доме «Печатный вал», редактором газеты «Ирбитская жизнь». Стихи публиковались в журналах: «Русское эхо», «Веси», Зауральский край», поэтических сборниках» «Слепое счастье», «Я подарю тебе Ирбит», «Признание в любви», «Этот день мы приближали, как могли», «Нам свыше родина дана», «Словенское поле» «Парад литератур» и др.
Опубликовала пять сборников стихов: «Ожидание весны», « Заплатки для души», «На пороге осени», На родине полыни», «Рождение стиха».
БОЖИЙ ПОДАРОК
рассказ-быль
Маленькая, сухонькая старушонка была. Лет пятнадцать уж прошло с той поры, а в памяти моей крепко сидит. Дворником она работала. Дело свое делала сноровисто, весело, а вечерами гнала пегую коровенку по нашей улице. Рядом и собака бежала – всегдашняя ее спутница. Дамкой Емельяновна ее звала. Было Емельяновне годков восемьдесят. Зубов у нее не было совсем, и она, стеснительно закрывая рот старушечьей ладошкой, говорила:
– У меня ведь челюсти-то ни один раз ломаны. Это еще мой благоверный, царство ему небесное, памятку оставил. Я в молодости-то в пострадки была отдана в деревню Волкову. Ну, это на одну страду, значит, а получилось – надолго. Вспоминать жутко: натерпелась я лиха в той деревне. Жили там братья Волковы. Их вся деревня боялась, не зря их Волками прозывали, такие же душегубы хищные! Шибко богатющие они были. А богатство-то, люди сказывали, у них разбойное было. Порода у них, видно, такая разбойная была. А тятя-то мой, не подумавши – не разобрамшись, отдал меня на страду к одному из них…
А ты не смотри, что я такая маленькая да сухонькая, я робить-то завсегда гораздая была, привычная ко всему… Ну так чё! Робить стала вплотную. Волк-от вдовый был, захлеснул свою жену по пьянке задолго еще до меня. Один жил бобылём. За него в деревне ни одна баба не шла из-за славы худой. Трезвы-то злющие были, – ничего им не скажи, – а во хмелю-то вовсе буйные! Чисты бесы! Вот я у Волка-то страду проробила, а осенью он сватов к отцу послал. А отцу чё? Лишь бы сплавить! Да и то сказать, сестер-то у меня – куча мала. Кому мы нужны были – бедны да бесприданны?! Вот отец и обрадел, – жених-от богатый, – согласился. Ну и отдал меня, хоть я и выла день и ночь. Куда деваться-то?
Тут-то и началась моя мука – шибко жениха-то боялась. Бывало, едет домой мой «благоверный» на лошади, так надобно ему ворота загодя отворять да на карауле стоять, а коли припоздаю, муженёк-от сразу кулаком по зубам! Так что у меня скоренько зубов не стало. Да чё говорить, измывался надо мной, как только мог. Так и жила, идти-то некуда! Не к отцу же: у него еще девок полна изба, без меня забот хватало.
Думала я, что забьёт меня муженек до смерти как первую жену, да вот не было бы счастья да несчастье помогло. На ту пору братья Волки мужика одного ухандакали. Тот с Ирбита ехал, корову продал. Ночь темная была, – тьма кромешная, – самая что ни есть воровская. Парнишонко лет девяти, в тулуп завернутый, в санях сидел, отец-от спереди.
Ехали и думушки никакой не думали, ни о чем худом не помышляли, уж и деревня близко была. А братья их уж за кустами караулили. Знали, видать, что мужик при деньгах будет возвращаться, выскочили да и накинулись. Мужик напоследок только успел лошадь стегануть, чтобы хоть сына спасти. Волки парнишку не видали – не погнались. Человека того ограбили, порешили топором да в сугроб подле дороги зарыли.
Ну, а кобылка та в деревню прибежала. Видят люди – робёнок весь от страха трясется. Стали тормошить да расспрашивать. Смекнули, что к чему: знамо дело, ехать да выручать надо! Живо на лошадей, да гнать к тому самому месту. Приехали, а там кровища кругом. Недолго и искать пришлось, тут же покойника и откопали. Ну, а там уж милиция приехала. После суд да дело, шире-дале, все же посадили Волков, я одна осталась. Времечко прошло, оклемалась маленько. Ожила вроде, а тут удмурт один посватался, ну я и вышла за него: молодая ведь еще была, да и тяжело в деревне без мужика. А удмурт-то справным оказался – непьющий да работящий, пимокат неплохой… Сынок у нас народился, вовсе всё пошло как у людей.
Парнишко подрос, отцу помогать стал. Так вот лет восемнадцать прожили. А тут война распроклятая началась, и пошли на фронт мои родимые. Сначала один, а потом и другой. Да чё уж говорить, это общее горе было… А после одну за другой похоронки получила, вот тогда невмоготу стало мне в деревне жить, все о них, моих незабвенных, напоминало. Вот тогда и поехала в Ирбит. А раз профессии никакой такой не было, то устроилась на кладбище сторожихой. Там в сторожке и жила…
Собак завела – люблю я собак-то. Они все равно, что люди: все понимают, только характером лучше. Они мне сторожить помогали. Чуть что, сигналят: иди, мол, Емельяновна, неладно там. Я ружьишко хватаю и бегу – навожу порядок. Стрелять-то я хорошо умею, меня еще мужик мой научил.
Как-то раз воров прогнала, они церкву обворовать хотели. Я стрельнула в воздух, кричу: «Мужики, окружайте!» – будто бы не одна. Воры и струхнули. Убежали! Да чё там… На веку-то, как на долгом волоку, всяко бывало…
А как-то собаки мои девку в ямине нашли. Осенью дело было, холодища. В яме вода, а девчёшка-то никак выкарабкаться не может. Застыла вся, скулит, будто щенок какой. Вытащила ее – да к себе в сторожку. Знамо дело, обогрела, накормила, одёжу постирала да высушила, барышня и ожила… Рассказала, как дело было. Парни над ней наизгалялись, да и спихнули в рытвину-то, да, видно, не судьба была ей помереть тогда.
Всячина в жизни была… Раз мужика пьяного из могилы вытаскивать пришлось. Чё его лешак на кладбище затащил?! Пьяного в темноте его в могилу и бросило. Замерз бы, если б не собаки мои, зимой дело-то было… Вот так и жила. Приработок у меня неплохой был – могилы рыла. Днем не успевала, так ночью наладилась. Как-то один раз копаю:темнота кругом, только в небо – дыра, а в ней звезды, как горох насыпаны. Дивно уж выкопала, а тут подо мной земля-то и зашевелись, да как пырскнет что-то во все стороны! Я и обмерла. Все в груди перехватило… После уж поняла, что это крысы были…
Ну, а потом и вовсе приноровилась. Коровёшку держала. Тут тебе и выпас, и конюшенка. Да и теперь все держу. Мне, слышь, сын-то, когда на фронт уходил, из вагона кричал: «Не попускайся корове, маманя!» Как я слово-то не сдержу?..
Стара уж стала. Тяжело сено ставить, а все держу ее, коровёшку-то мою, чтоб не пообиделся на меня сынок-от там, наверху.
После-то я в горкомхоз устроилась. Мне и комнату маломальскую дали. До сих пор в ней живу. Много ли мне надо? Ничё, жить можно!
А ты, девонька, мысли-то тяжёлы не углубляй – легче живи. А то ведь тошнёхонько будет, коли углублять их зачнёшь. Мне вот восемьдесят уже, а гляди-ка – живу! Каждый день как божий подарок!
Заходи ко мне, коли мимо пойдешь. Я ведь одна одинёхонька. Я да вот – Дамка. Вишь, как глядит глазами-то. Домой зовет!..
А ты заходи, девонька, ко мне. Таисьей Емельяновной меня кличут!“
НИКОЛУШКА
Весть пришла ночью. Лида спросонья никак не могла уразуметь, что значили слова: «Николай скончался. Выезжай похороны». Какой Николай?.. Какие похороны?.. Вскоре в голове прояснилось: так это же Николушка – бывший ее супруг, от коего родились на свет ее дети Анютка да Венька. Воспоминание о муже были самые неважнецкие, поскольку он был большой гулёна и пьяница. Детей Лида растила одна и помощи от Николая не ждала.
– Видно ехать надо, ведь он как-никак детям моим родной отец, – подумала Лида и с этой мыслью заснула.
Утром, поведав детям об этом своем решении, она услышала от старшей дочки Анютки решительное – нет – та помнила еще неблаговидные отцовы проделки и отказалась ехать наотрез. Зато шестилетний Венька принял предстоящую поездку в дальнюю деревню с большим восторгом.
К автобусной остановке они явились рано, но народ уже был. Когда водитель открыл дверь, вся возбужденная толпа рванула в маленький ПАЗик. Мест явно не хватало. Сердобольные женщины протолкнули Веньку к окошку. Лида пристроилась сбоку. Похоронный венок, который она держала в руках, мешал и топорщился, норовя выколоть глаза уж если не ей, то кому-нибудь обязательно. Автобус заворчал, дернулся, и за окном стали проплывать ирбитские улицы, сначала медленно, а потом все быстрее и быстрее. Поехали…
Пассажиры, как водится, постепенно утряслись, устроились и успокоились. Всем нашлось место, хотя бы с краешку, а то и прямо на полу. Венок был торжественно возложен на полку под потолок. Потихоньку начался общий разговор, и Венька вскоре стал центром всеобщего внимания. Возбужденный и румяный, он с жаром рассказывал о похоронах, об отце и даже приглашал всех в гости. Пассажиры слушали с интересом, тайком сочувственно поглядывая на Лиду.
Вот и остановка. Протиснувшись на волю и получив через головы венок, Лида с Венькой свернули на просёлочную дорожку. Деревня находилась от тракта в нескольких километрах. Солнце поднялось уже высоко, стало невыносимо жарко. Комары пели свою противную хоровую песню, лезли в уши и глаза. «И как же их нынче богато.
-Жара, а им хоть бы что!.. – подумала Лида, отмахиваясь от кровопивцев еловой веткой. По лбу стекал пот. Легкий, как казалось вначале, венок отяжелел и оттягивал руку. Венька постоянно канючил: «Мама, скоро?..» Она уже была не рада, что затеяла эту поездку.
Но вот впереди показались первые незатейливые домишки, а с ними и деревенский погост с заросшими крапивой могилками.
– Поди уж захоронили? – подумала Лида и направилась к кладбищу. Новой могилки она не увидела, да и вырытой ямы тоже. Как же так? – удивилась Лида, и зашагала по направлению к деревне.
В улице было пусто. Только серые пыльные свиньи лениво рыли землю, моргая белёсыми ресницами. Одна из них развалилась прямо на дороге в оставшейся после дождя тёплой луже, мирно похлопывая ушами в сытой дремоте, а теперь, потревоженная, обиженно хрюкая, трусцой направилась к ближайшей ограде. Венька ныл уже беспрерывно, размазывая по личику пот, слёзы и грязь. Комары его доконали уже основательно.
Увидав в окошке чье-то морщинистое лицо, Лида спросила: «Где живет Николай?» Старуха, высунувшись из-под линялой и облезлой занавески, ткнула пальцем в ближайший неказистый домишко и удивленно уставилась на похоронный венок. беззвучно прошамкала что-то и осталась торчать в окне, наблюдая за происходящим.
Погремев щеколдой Лида и Венька зашли в ворота. Протиснувшись с венком в дверь они услышали: «Ой, кто это умер-то?, – румяная баба с подойником в руках, с изумлением взирала на вошедших. Лида, кладя венок на лавку и устало опускаясь рядом, ответила: «Да Николай же умер… Мы по телеграмме приехали…» Женщина, в недоумении похлопав ресничками, вдруг неожиданно раскатилась: от смеха она ничего не могла сказать, и даже постанывала, держась за живот. Успокоившись, махнув рукой на окно, она, наконец, выговорила: «Вот он идет живёхонький. Лешак ему сделатся! Спьяну-то он и не то еще может вычудить!»
А Николушка был уже в сенях, и было слышно, что он уже навеселе, поскольку пел самую что ни есть дурацкую песню про петушка, который «… увидя курицу-молодку сразу изменил свою походку…». Вскоре дверь распахнулась, Николай ввалился в дом и глупо уставился на гостей. Помолчав с минуту глупо изрёк: «Чё это вас принесло? Соскучились что-ли? – А после добавил: – Вишь, как я живу! Дом – полная чаша!..» – и ткнул пальцем в старый стул с гнутой спинкой, представлявший, по-видимому, для него здесь самое главное богатство.
Хозяйка внесла миску с молоком. Николушка, накрошив хлебных крошек в блюдо, начал шумно есть, но сил на это уже не хватило, и он уснул, опустив волосы прямо в молоко.
Женщина налила и гостям. Лида есть не хотела и сидела молча. Венька же, попив молока, вскоре уснул, положив голову на колени матери. Она корила себя за неудачную эту поездку, ругала за глупую доверчивость и бабью, никому не нужную, доброту… Через два часа, растолкав сына, она взяла его, сонного, за руку и вышла за ворота. Вослед выскочила хозяйка, сунула ей в руки похоронный венок: «Возьми хоть венок-от с собой. Куда он нам? Негоже его в дому оставлять – примета плохая… Да не сердись ты на Кольшу-то! Это он спьяну. Пошутил так телеграммой-то! Все чё ли мужики-то теперь с прибабахом? Вот у нас в деревне ни одного тверёзого нет. Да еще хуже есть, чем Никола: он хоть робит, коров вон пасет. Кошку ведь не заставишь!.. Ну, прощевайте. Не поминайте лихом!» Баба на минуту всплакнула, смахнула натруженной рукой слезу, и, уже успокоенная и умиротворенная, пошла к воротам.
Стало прохладнее, подул ветерок, идти было легче, и до тракта Лида с Венькой добрались скоро.
Солнце клонилось уже к закату, когда какой-то попутный сердобольный водитель посадил их в свою машину. К ночи наши путешественники были уже дома.
Сладко спал Венька, измаявшийся в нелегкой дороге, разметав искусанные комарами ручонки. Анютка строго хмурила во сне свои темненькие брови, а Лида, перебирая в памяти события этого длинного дня, смеялась и плакала над незадачливой жизнью своей. А там, в ночи, на остатках забора деревенского погоста, висел похоронный пластмассовый венок – памятник женской доброте и всепрощению.
—